1932-й. Долгие годы их не было здесь, в этом душном уголке дельты Миссисипи, где время, казалось, застыло в сладковатом запахе болотной воды и нагретой солнцем земли. Братья Смок и Стэк вернулись домой. Они ушли отсюда мальчишками, а вернулись другими — закаленными окопами Великой войны, а потом и жестокими улицами Чикаго, где судьбу часто решала не честь, а холодная сталь или горячий свинец.
Теперь у них была новая цель, родившаяся не в траншеях и не в перестрелках, а в памяти о долгих, утомительных днях на плантациях. Они выкупили клочок земли с покосившимися сараями. Продал его старый расист, скрипя зубами от одной мысли, кому теперь принадлежит его собственность. Для братьев эти постройки были не развалинами, а фундаментом. Они задумали открыть бар. Простое место, где чернокожие рабочие после изнурительной смены могли бы выпить виски, закусить и, главное, послушать музыку. Настоящую, свою.
Открытие стало событием. Воздух гудел от разговоров, смеха и запаха жареной свинины. Но настоящим гвоздем вечера стал он — сын местного пастора. Много лет назад близнецы, тогда еще почти подростки, подарили мальчишке старую гитару. Теперь этот молодой человек стоял на самодельной сцене. Его пальцы скользили по струнам, извлекая звуки, в которых была вся тоска, вся надежда и вся невысказанная правда этой земли. Он играл блюз. Не песню, а саму душу дельты, превращенную в вибрирующие струны и хриплый, проникающий в самое нутро голос.
Музыка лилась через открытые двери, смешиваясь с ночным туманом, и плыла над темной водой. Она достигла ушей одного случайного слушателя, чье присутствие здесь было игрой случая. Он был ирландец, и в его жилах текла кровь, для которой десятилетия были лишь мгновениями. Он был вампиром. И звуки этой неприкрытой, сырой человеческой боли, облеченной в совершенную музыкальную форму, привлекли его, заставив оторваться от созерцания вечности и прислушаться к сиюминутному, но такому мощному биению чужого сердца. Он стоял в тени, невидимый для толпы, и слушал, а в его древних глазах вспыхнул интерес, которого не было уже много лет.
